Пермесским жаром я горю,
Теку поспешно к оных лику.
Лишь бы не угасли в памяти эти строчки. Только бы донести сосуд поэзии, уже переполненный, до своего стола:
Златой уже денницы перст
Завесу света вскрыл с звездами;
От встока скачет по сту верст,
Пуская искры, конь ноздрями.
Дома его ожидала недописанная диссертация на тему о физике, но Ломоносов отодвинул ее - с такой же легкостью, с какой отбросил от себя и банку с сулемой. Сейчас не до физики! Его пленял восторг внезапный восторг поэтический.
Виделись ему горы под Ставучанами, на которые ломились несокрушимые каре непобедимой российской армии.
Славянское солнце стояло в этом году высоко!
Выше. выше. выше! Чтобы рвать цветы в облаках.
Ломоносов штурмовал высоты парнасские, как солдаты штурмовали стены хотинские. Он писал оду - "Оду на взятие Хотина", но писал ее совсем не так, как писали стихи до него другие поэты.
Отныне зачиналась новая поэзия России:
Из памяти изгрызли годы,
За что и кто в Хотине пал,
Но первый звук славянской оды
Нам первым криком жизни стал.
В тот день на холмы снеговые
Камена русская взошла
И дивный голос свой впервые
Далеким сестрам подала.
Через воинскую победу, гордый за свое отечество, Михайла Ломоносов выковал для себя победу поэтическую. Он прочел стихи академику Юнкеру, и тот сразу же сказал:
- Давайте мне свою оду. Я отъезжаю в Петербург.
На курьерских лошадях ода Ломоносова мчалась в Россию. Вместе с одой в столицу пришло и письмо Ломоносова "О правилах российского стихотворства". В этом письме молодой поэт бросал рыцарскую перчатку Тредиаковскому, вызывая его для поединка на турнире поэтическом.
А вскоре из Марбурга пришло известие: Елизавета-Христина Цильх, его тайная жена, принесла ему девочку.
Ломоносов в волнении небывалом выбежал на площадь Фрейберга, близкую к часу вечернему. Молчаливые женщины наполняли водою кувшины из фонтанов. Из-под Донатских ворот, от шахты "Божье благословение", возвращались в свои предместья измученные рудокопы. Они снимали шляпы, приветствуя прохожих, и те отвечали им обычным поздравлением.