- Глюкауф! - говорил шахтерам и Ломоносов.

Он желал им благополучных подъемов из недр к солнцу. И они отвечали ему тем же словом, как бы советуя подняться еще выше.

Высокие горы окружали старинный Фрейберг.

Высокие горы окружали и Хотинскую крепость.

Высокие истины предстояло еще доказывать.

Приходилось штурмовать. Иначе нельзя.

Будем учиться побеждать!

Люди, хоть изредка вспоминайте о Хотине.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот уж не думал Ломоносов, что, сочинив свою оду, подрубит сук, на котором сидел, распевая вдохновенно, Василий Тредиаковский. Молния, сверкнувшая под Хотином, блеснула над Фрейбергом, а в Петербурге она жарко опалила крылья Тредиаковского. Начинался закат его славы - так солнце, восходя, всегда свет луны затмевает. Ломоносовские стихи были написаны ямбом четырехстопным, и это казалось столь необычно для привычного слуха, что стихи Ломоносова стали в копиях по рукам ходить.

Тредиаковский к чужой славе горячо ревновал.

- Чему радуетесь, глупни? - говорил он. - Ямб четырехстопный противен слуху российскому. А мой способ писания есть самый лучший. Я же и утвердил его в поэтике русской.

Сначала, как и водится среди поэтов, Тредиаковский накатал на Ломоносова злодейскую эпиграмму. Малость отлегло от души. Затем он принес на Ломоносова "жалобу" в Академию наук:

- Кто знает вашего Ломоносова? Он делам горным учится, а в поэзии я самый главный и поношение чести не потерплю.

Скупердяй - тот за одну копейку удавится.

Поэт согласен удавиться за единое слово.

Но тут в судьбу поэта вмешался Данила Шумахер:

- Ода-то Ломоносова на имя государыни представлена. Ты сам-то соображаешь, к чему твои возражения привести могут? Или позабыл, каков кнут имеет Андрей Иванович Ушаков.