Оду Ломоносова в академии изучали. "Мы, - писал академик Штелин, были очень удивлены таким еще небывалым в русском языке размером стихов. все читали ее, удивлялись". Напрасно Тредиаковский умолял принять его "жалобу". Шумахер ответил:

- А куда нам ее? Или отправить самому Ломоносову во Фрейберг? Так денег на почтовые расходы в академии нету.

А события во Фрейберге шли своим чередом. Ломоносов, потеряв терпение, начал бушевать, требуя от Генкеля сущей ерунды - честности! Генкель бестрепетно отписывал в Петербург, что Ломоносов опять скандалит. Отчитываясь перед академией, Ломоносов не щадил Генкеля: "Я же не хотел бы променять на его свои, хотя и малые, но основательные знания, и не вижу причины, почему мне его почитать путеводной звездой."

Была уже весна 1740 года, когда вся русская троица явилась на дом к Генкелю. Ломоносов не за себя просил, а за Райзера и Виноградова, чтобы Генкель не скрывал от них жалованья. На это достопочтенный профессор показал им фигу.

- Даже если на улицах попрошайничать станете, - были его слова, - я ни единого грошика вам не уступлю.

После такого посула он набросился на студентов с кулаками. При этом кричал, что все русские грабители:

- Разорили меня совсем! Ваша царица богата, и мне известно, что она может платить за вас, дураков, еще больше. А тебя, Ломоносов, ждет прямая дорога - в солдаты!

У себя дома Ломоносов впал в бешенство. Окно на улицу было открыто, даже прохожие останавливались, чтобы послушать, как русский студент обзывает Генкеля "собачьей ногой".

- Ломоносов, - жаловался Генкель, - столь дерзостен, что ругал меня именно в тот момент, когда по улице проходил капрал, а из окна соседнего дома выглядывал ветеран-полковник.

Ломоносов в клочья разодрал все "научные" труды Генкеля, а сам без гроша в кармане покинул Фрейберг, унося с собой только пробирные весы с гирьками, ибо без таких весов немыслимо заниматься химией.