В день 1 января, когда Россия вступала в новый 1736 год, перед студентами взвизгнул шлагбаум, осыпая с бревна лежалый снег, и перед юношами открылась столица. Из домовых окон желто и мутно проливался свет, фонари зябко помаргивали, слезясь по столбам конопляным маслом. Кони вынесли их к Неве.

- Эвон академья-то ваша, - показал варежкой Попов.

Город, в котором жил и творил великий Тредиаковский, был наполнен всякими чудесами. В лавке академической Ломоносов купил книгу Тредиаковского о правилах русского стихосложения.

- Не! - сказал он себе после прочтения. - Эдак далече не ускачешь. Уж я попробую сотворить, но иным маниром.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На обзаведение школяров Корф выделил сто рублей.

- Я для них столы уже купил, - похвастал Шумахер.

- А сколько стоит кровать? - спросил барон.

- Тринадцать копеек.

- Вот видите, как дешево. А я целых сто рублей отпустил. Там у нашего эконома Фельтена еще куча денег останется.

- С чего бы им остаться? - кротко вздохнул Шумахер.

- Можно, - размечтался барон, - сапоги и туфли пошить для школяров. Чулки купить гарусные. И шерстяные, чтобы не мерзли. Гребни костяные насекомых вычесывать. Ваксу, дабы сапоги свои чистили. От ста рублей много еще денег останется!

- Да не останется, - заверил его Шумахер.

Тут Корф догадался, что деньгам уже пришел конец.

- Послушайте, - заявил он Шумахеру, отвесив ему пощечину, - я не великий Леонардо Эйлер, но до ста умею считать и любого вора от честного человека отличить сумею.

Студенты пока не жаловались, до ушей барона бурчание их животов не доходило. Зато у Шумахера слух оказался острым:

- Вижу, что вам не сладкий нектар наук надобен, а каша. Прокопий Шишкарев, это ты кричал, будто я вас обкрадываю?